Контакты Номера PDF Рекламодателям Подписка

Четверо из Золотого Ларца-2

Геннадий ПУШЕЧНИКОВ, с. Казанка

Вы не забыли про Гриню-подводника, его соседей: двух Ленточек и Зойванну? Проведаем их в деревушке Золотой Ларец, узнаем, как они живут, чем живут, а может - зачем живут?
Ленточки с Зойванной соседи, но отношения у них - через пень-колоду кувырком. Обе Ленточки, Большая и Малая, просты по виду и по характеру не заносчивы. Зойванна и лицом, и фигурой удалась, а счастья нет! Ленточки замуж вышли, детьми обзавелись, а их соседку сваты огородами объехали. Замужних муженьки под пьяную руку поругивали, легонько поколачивали, а их соседка одиночкой сидела ни клятая, ни мятая, никем не понятая, на весь белый свет обиду затаив. А на соседей - в первую очередь.
Красивого петуха Зойванна водила, огневой, хвост всеми цветами радуги переливается. На плетень взлетит, прищурив глаз, на соседнюю пеструшку глянет и так голосисто кукарекнет, что та в предынфарктном состоянии падает замертво. Любовь - страшная сила! Пролезла как-то она через дыру в плетне на свиданку к соседу-красавцу, а хозяйка тут как тут. И давай, проститут… нет, это не я, это так её Зойванна обозвала - жертву любви - по закрытому двору гонять, пока та не упала, распластав по земле крылья, раскрыв клюв. Хозяйка завернула ей крылья за спину и бросила в плетушку, обвязав сверху старым фартуком.
Ленточки обыскали все мышьи норки, разыскивая пропажу, хоть в МЧС звони! А Зойванна поглядывает на них, стоя у плетня со скрещенными руками на груди, точь-в-точь каменная баба языческих времен, что когда-то стояла на Бабьем холме за деревней.
Через пару дней выпустила она несчастную узницу «замка Иф» на свет Божий, пригрозив соседям: «Ещё раз заявится - отрублю голову и собакам выброшу!». И отрубит, не сомневайтесь!
Мужики живы были, она исподтишка щипала, а теперь вот, когда они у Господа Бога на крыльце в шашки играют под шалобаны, как черти на ней поехали. Грозится: «Хуже будет!». А куда уж хуже: хороший сосед - как близкий родственник, а от этой ведьмы не знаешь, что и ждать.
Приходил их мирить «голова» администрации Виктор Ваныч. Ленточки согласные, давно от этих боёв местного значения поизносились, только Зойванна - против! Злющая, как муха на Петровки: «Я хоть уже давно и забыла, из-за чего всё это началось, но всё равно им не прощу!». Виктор Ваныч только руки развёл: гоголевский сюжет ссоры Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем.
Но вот с возвращением Грини домой как-то мягче Зойванна стала, будто бабки её отшептали, не сразу, конечно, постепенно спадать с неё стала эта «порчь». Может, когда Гриня, перекопав весь бугор, к дому воду подвёл, разрешив этим сударыням ею пользоваться? Или когда успели всем «колхозом» её сено сухое выхватить из-под грозового ливня? Бутылку покупной настойки выставила на стол хозяйка. Как же это не похоже на прижимистую, скуповатую соседку! По «пять» капель выпили, разговорились, не заметили, как и гроза прошла. Гриня сбегал за баяном.
Что стоишь, качаясь,
тонкая рябина,
Головой склоняясь до самого тына.
Женщины подхватили знакомую мелодию. Раньше жили попроще, победнее, а на праздники собирались, стол накрывали с простой снедью и четвертью самогона, песни заводили, а теперь вот телевизорничают вечерами по одиночке.
А через дорогу, за рекой широкой,
Также одиноко дуб стоит высокий.
У Зойванны от песни повлажнели глаза. Как же она хотела… тогда тонкой рябиной перебраться к своему дубу-красавцу. Да только мамаше евойной она ко двору не пришлась - городскую подавай! Нашли! Женился - развёлся, мамаша к тому времени уже дух свой поганый испустила, сынок бесконтрольный с водочкой под ручку стал гулейманить. Встретился в магазине, начал оправдываться… Ух! Отставной козы барабанщик! Такой, как Гриня, ей бы в ту пору напался, да только - что? Отзвенело, отцвело, ссыпалось, завяло…
Но нельзя рябине к дубу
перебраться,
Знать ей, сиротине,
век одной качаться.
Всё в этой песне будто про неё сказано, аж душу наизнанку выворачивает!
Какие раньше удовольствия испытывала Зойванна, когда с этими задолбанными колхозницами ругалась. Просто на хлеб намазывала, мёдом запивала, а теперь вот и не тянет на вредность.
При плавке стали в доменных печах используют катализаторы, они не расплавляют металл, лишь ускоряют химические реакции. Вот таким «катализатором» и стал Гриня, ускоряя переплавку ржавого сердца Зойванны на чистое, без примеси зла.
Всё-то хорошо и ладно начало складываться в Золотом Ларце, да перехвалили мы их, сглазили - разболелась Малая Ленточка. Местная фельдшерица какие-то «колёсики» ей приписала перед едой пить, в районной больнице отлежала, в городской - операцию серьёзную перенесла. Повёз Гриня - кому ещё? Галинка, дочка этой Ленточки, так и не приехала в их глухомань - её на комиссию группу инвалидности получать, завёл в комнату - её оставили, его выпроводили. Через пять минут оставленная вышла в растерянности: «Спрашивают, какую группу я хочу?». Сопровождающий сам зашёл и сразу - быка за рога: «Сколько?». Медсестра молча показала бумажку с «прейскурантом». Да, начинался список со ста тысяч и выше завился! «Изауры» свекловичных полей за всю жизнь таких денег в руках не держали. Бедную (в прямом смысле) старушку промурыжили ещё с час и направили на очередное обследование. А что обследовать, вырезанные органы не листья по весне - больше не вырастут. А тут… дань собирают, как хан Батый с порабощённой Руси!
-Поедем, баба Лена, домой без этой идиотской группы, я буду помогать, чем смогу, проживём!
К Малой Ленточке приспособились, послабь ей дали в домашних делах, хотя Зойванна хмурилась: «Носитесь вы с ней, как с писаной торбой!». Сказала, будто себя обрекла, через полгода сама стала «писаной торбой», но уже лежачей. Родни у неё - никакой, только сосед да две соседки. Они-то и вели за ней уход, как за малым дитём.
Однажды Гриня принёс из магазина продукты, отпустив дежурную Ленточку, сделал обезболивающий укол больной, приготовил еду и, присев рядом, накормил с ложечки лежачую, положив на подушку букетик полевых ромашек, сорванных дорогой. Поползла слезинка по щеке Зойванны.
«Гринечка, сыночек, - прошептала она слабеньким голосочком, прижавшись к его руке, поцеловав её, - спасибо, милый, за всё! Я долго думала…». И хотя парень отнекивался, но больная этим же слабеющим, затухающим голосочком убедила: «Мне теперь ничего не надо, в гробу карманов нет, а тебе, сынок, семью заводить, детки пойдут, на ноги их ставить надо…».
На похороны Зойванны сбросились втроём, пригласили батюшку, помянули, чтоб не стыдно было перед людьми, в её же доме. А когда чужие разошлись, Гриня открыл это устное завещание: «Так вот и сказала Зойванна, за то, что на меня зла не держали, помогали во всём, ухаживали, как за родным человеком, оставляю вам, мои дорогие соседи, все свои сбережения. Живите долго, вспоминайте меня добрым словом».
Эх, Гриня, Гриня, другой бы на его месте - шапку в охапку, кошелёк за пазуху и… поминай, как звали. А этот... хоть к святым причисляй!
…За их деревней высится Бабий холм, по каменной бабе его назвали, что в давние времена на нём стояла. Во время войны на нём расстреляли наши Ганца, немецкого переводчика, могилка бурьяном обросла. С год назад приезжал поисковый отряд, образил могилку, поставил скромный памятник со звёздочкой. Нашли, оказывается, по военным архивам, что здесь расстреляли по неведению советского разведчика. Вот к этой могиле и повадился на велосипеде Гриня; решили Ленточки удостовериться, чего ж таиться он от них?
Потихоньку с палочками в руках добрались до места любопытства. «Ой, мамочка, да что ж тут?!». А тут…широкая ажурная оградка из кованого железа, обрамление могилки из полированного гранита… В уголке оградки две скамеечки с выгнутыми спинками, столик. Гриня крепил лебёдку к большой плите, обвёрнутой тёмной плёнкой, готовился поставить её на место.
«Я хотел вам показать готовое, а вы вот поспешили, - объяснил соседкам происходящее их непредсказуемый сосед. - Снаружи оградки будут посажены цветы, хотелось бы… розы. В десяти метрах по периметру пройдут два ряда берёз, желательно… чёрных. Заказать можно в лесхозе». Старушки согласно кивали головами, покрытые белыми платочками, понимая, что их сосед «угробил» всю свою денежку, поделенную на трёх.
Гриня замолчал, задумался, а потом продолжал: «Я ехал домой с болячкой из армии, в Москве пересадка, целый день свободный. Давно хотел побывать на могиле Сергея Есенина. Это на Ваганьковском кладбище, там много знаменитостей. Владимир Высоцкий, Михаил Пуговкин. Помните Яшку-артиллериста из фильма «Свадьба в Малиновке»? Нина Сазонова. Да, правильно, она пела: «Стою на полустаночке в цветастом полушалочке, а мимо пролетают поезда…». Памятники, как произведения искусства. Но я остановился у скромной плиты: «Алексей Кондратьевич Саврасов». «Грачи прилетели» - эту картину он написал полтора века назад, будто взглянув в сегодняшний день. Вновь восстановлена церковь, заброшенные поля распаханы, желанные грачи, прилетевшие после холодов, несут радость новой надежды на лучшее. Такой картине не подвластны века».
Старушки удивлённо переглянулись, картина, как картина, сто раз все её видели, но надо ж усмотреть в ней такое? Ну и Гри-и-иня!
Их рассказчик опять замолчал, устремив взгляд поверх их деревни, соседнего посёлка, куда-то в даль дальнюю, а потом тихо произнёс: «После человека должна оставаться память доброго дела, а иначе зачем же он жил?».
Потом он развернул тёмную пленку, с массивной плиты красного мрамора смотрело строгое лицо молодого капитана. «1920 г. - 1943 г.». А ниже выбито золотыми буквами: «Разведчику Михаилу Ивановичу Громову от благодарных жителей деревни Золотой Ларец».
Гриня остался устанавливать плиту, а Ленточки отправились домой.
-Сбросимся что ли на розы? Пусть покупает самые красивые…
-Да и на берёзки… чёрные. А ещё он планировал тротуарную плитку…
-Да сбросимся, нам эти деньги в поклаж что ли укладывать?
Солнце клонило уставшую голову к желанному горизонту, из низин потянуло прохладой. Старушки шли неспешно просёлочной дорогой, опираясь на палочки, довольные своим решением. После них останется тоже… память доброго дела, как после этого, как его? Саврасова!