Контакты Номера PDF Рекламодателям Подписка

Жила-была моя деревня

Геннадий ПУШЕЧНИКОВ,

с. Казанка

От основной моей деревеньки - большой Кононыхинки - пять хаток, будто обидевшись, перепрыгнули на соседний бугор, усевшись там основательно гнутым цугом от больницы до крайней избы деда Антона. Тоже Кононыхинка, только малая. А за хаткой деда Антона - Корвецкий лес. В зелёном детстве слышал, как там зимой, в лютые холода выли голодные волки. Бр-р-р, мороз по коже! Зато летом за Корвецком лесом раздолье в бугровой клубнике и разнотравье. Пастушья услада, коровья вольница.
Саму больницу, что обслуживала людей на десяток километров в округе, мне не пришлось застать: во время войны её разбомбили. В соседнем селе Казанке засланным казачком при немце был Кукарача - разведчик, «косивший под дебила». Он-то и навёл краснозвёздные самолёты на больницу, где разместили немцы свой госпиталь. Правда, разбомбили её не сильно, можно было восстановить, но в безвластие потихоньку-полегоньку всю недвижимость растащили местные, уложив в поклаж, - сгодится на чёрный день.
Есть такая пословица: с каждого по нитке - нищему рубаха. А тут наоборот: каждому по нитке с рубахи - на одного голого больше. Оголилось это место, больницу больше не восстановили. Осталась только память о добрых делах врачей, медсестёр и… об одной санитарке. Звали её Натахой. Увалистая, нерасторопная, но с делами, хотя и неспешно, справлялась.
Под больницей бугровой простор, лошадей там пас в ночном Егор Торбаков, крепкий, хозяйственный парень. Глянулось, слюбилось у молодых, завилось крепкой верёвочкой. Звёздной таинственной ночью, как на картине Ван Гога, звёздочки садились на плечи Натахи и шептали нежные слова губами Егора; маэстро Соловей всю ночь только этих двух влюблённых очаровывал романсом вечного блаженства; сваха Весна давала пригубить им своего приворотного зелья любви, от которого даже у меня голова пошла бы кругом. Что там говорить о Натахе: молодой, зелёной, незрелой - согрешила она с Егором в эту волшебную ночь. Тайна сия велика есть, но к осени всё и открылось, когда Натаха, как на дрожжах, стала подходить.
К зиме мальчонка родился, родители ходят, в землю глаза уперев, стыдобушка - не уберегли девку. Егор хотел своим признаться, но мать его оборвала: «Гулящая, обноковенная санитарка, не бывать ей тута!». Послушный сынок и стих.
Вот тогда-то Натаха и показала свой «обноковенный» характер: завернула мальца в одеялочку, зашла в хату Торбаковых, положила его на дежницу и… ушла! Малец полежал, покряхтел и начал верещать тоненьким голосочком, соскучившись по материнской титьке. Верещит и верещит, как заводной. Тут уж хозяйка дома не выдержала: «Ягорка, да зови ж ты эту Натаху, а то у меня в ушах свербит от писка ейного!». А Егорка и рад стараться - так и сошлись. Жить бы им долго и ладно, если бы не война!
Коротенькая жизнь у Натахи оказалась: погибла, сердечная, в бомбёжку. Горевал Егор по своей жене, а время бежало, по-заячьи, запутывая следы памяти. И сколько ж ему за пазухой у родителей сидеть? Пошёл Егор за больницу на кладбище, к заветному холмику. «Не обессудь, Наташенька, но как мне дальше жить, к кому мне голову преклонить, чтобы нашего ребёночка на ноги поставить? А в ответ могильная трава под ветерком человеческим голосом шепчет: «Любила я тебя, Егорушка, ой, как любила, да не судьба нам вместе быть! Отпускаю тебя, мой родненький, найди себе подружку хорошую, да чтоб нашего ребёночка не обижала…».
Приняла Егора Ленушка, в примаки к ней пришёл с приспехом - ребёночка малого за руку привёл. Но и могилку погибшей не забывал, при случае постоит задумчиво, преклонив голову в печали. У первой любви не бывает прошлого времени.
Как-то годом весна выдалась пригожая, солнечная, как жена молодая. Вывел Василий свой скот на прогретые бугры у больницы прошлогодней травки пощипать, на солнышке порезвиться. Ребятишки, Ваня и маленькая Олюшка, с ним увязались, по бугру бегают вприпрыжку, в глиняные свистульки пересвистываются. Наклонилась Олюшка ручонки обмыть и с головой юркнула в глубокую бочажину с полой водой. Барахтается, маленькими пальчиками хватается за краешек бугорка, ещё чуть-чуть и… мне не писать бы этой деревенской истории! Прибежал из последних сил, успел выхватить Василий дочку из воды… будущую мою маму.
Эта троица, когда грянет война, уйдёт защищать эти бугры-холмы под больницей, хатки, крытые соломой, с родными людьми, колхозные поля, леса, луга - всё, что называется Отечеством - простым русским, но святым словом. Отечество, как любимая женщина, с которой, однажды расставшись, всегда спишь и видишь, чтобы встретится. «О Русская земля! Ты уже за холмом».
Дедушка Вася, мама вернутся с войны, доживут до старости, один дядя Ваня останется навсегда молодым, 24-летним парнем. Он будет смят, втоптан в землю, уничтожен, но не побеждён, как все наши курские воины «с конца копья вскормленные», как весь наш народ, несгибаемый, непобеждённый никаким ворогом лютым.
Первый домик от больницы был выстроен Петром Николаевичем Иняхиным. До войны он организовал в колхозе «Завет Ильича» садовую бригаду, вырастил питомник саженцев, заложил большой яблоневый сад за больницей. За оккупацию яблоньки у больницы погрызли зайцы, питомник одичал; после освобождения деревни от немца фронту нужен был хлеб, тут уж не до яблок.
В 43-м году в доме Иняхиных произошла трагедия, заставившая вздрогнуть всю Кононыхинку. Выведенные из боев солдаты, расквартированные во всех деревенских хатках, отдыхали, не ведая ещё предстоящих ужасов Курской дуги. По хаткам была проведена телефонная связь, обслуживала её вольнонаёмная связистка Таня, статная, черноволосая, кареглазая донская казачка - красавица даже в солдатской форме. А уж когда она начинала петь, даже курские соловьи замолкали, чтобы не испортить песню:
«То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит…» - слёзы накатывались на глаза от её чистого, печального голоса.
Офицер Козлов стал за ней ухаживать, но Таня ему сразу дала от ворот поворот - у нее был давно свой наречённый. Только Козлов настырный и упрямый, таких «козлов» до сих пор, к сожалению, хватает. А однажды он ввалился в дом Иняхиных «под градусом», выпроводив бесцеремонно хозяевов на улицу. Что там у них произошло в доме - неизвестно, только два пистолетных выстрела остановили время, запущенное Богом для двоих. Оборвалась жизнь на взлёте красавицы Танечки, как в её песне: «Извела меня кручина, подколодная змея!.. Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобой и я…».
Таню похоронили со всеми воинскими почестями, а её «кручину, подколодную змею» - Козлова, прикопали, как падаль смердящую.
Каждому по делам его.
Соседом у Иняхиных был Савенков Алёша, великий комбинатор, как Остап Бендер. Он умудрился написать письмо... Мао Цзэдуну в Китай. Просил мелочь - новый дом! «Китай» в те времена был значительно ближе: в Золотухинском райкоме партии. Секретарь райкома партии, прочитав письмо, назвал Савенкова правильно, но по ненормативной лексике, и... прислал щитовой (финский) домик.
Но, как писал А.С. Пушкин в сказке о рыбаке и рыбке: «Не хочу быть черной крестьянкой, хочу быть столбовой дворянкой!» - так и у нашего комбинатора разгорелся аппетит. Пошло опять письмо к Мао с просьбой... установить дом! Письмо заканчивалось, как всегда: «С пламенным приветом от русского народа китайским трудящимся!». Золотухинский «Мао Цзэдун» назвал просителя ещё правильней - в четырёхэтажном измерении ненормативной лексики, саданул кулаком по столу и... нанял бригаду строителей.
С детьми Савенкова у меня были нормальные отношения, но я как-то был не вхож в их «китайскую пагоду». Зато ниже, в соседнюю хатку, где жил мой школьный дружок Вовка Савенков, я приходил довольно часто. Жил он бедновато с мамой, Марией Егоровной, вдовой погибшего на войне солдата, и двумя сёстрами. Всё лето он был «прикован цепями» к дому, как Прометей к скале. Но это было не наказание, а бытовая необходимость охраны огорода от «татарского» нападения кур и гусей. Даже в таком безвылазном положении (в нашем ребячьем понимании) он находил интерес: придумывал и изготовлял разные самоходные паровозики, самолётики, машины, много читал. С ним мы и о Прометее толковали, наказанном за похищение с Олимпа огня, переданного людям, о первых искусственных спутниках, о разумной жизни на дальних галактиках, и много-много ещё чего.
Вырос мой дружок, Вовка Савенков, Владимир Алексеевич, выучился, стал действительно настоящим инженером. Давно он живёт в Харькове, но та тоненькая ниточка дружбы, завязанная ещё в школьные годы, цела между нами, не обрывается.
За хаткой моего дружка, на изгибе «цуга» топорщилась ещё одна избушка, в которой жила безмужняя женщина с двумя детьми. Припоминаю, что она, заболев, рано умерла. Младшая девочка начала бродить по дворам, ночевать, где придётся - её определили в приют. А старший брат её, Лёшка, как-то незаметно растворился в водовороте жизни. Никто из деревенских давно не ведает, к какому берегу они теперь прибились.
В конце бугрового отшиба, у Корвецкого леса стояла одинокая хатка деда Антона. Жил он со своей бабулькой как-то особняком, своим хозяйством, держал несколько колодок пчёл. Не писал он писем ни Мао Цзэдуну, ни Шарлю де Голлю, не надеялся на пристяжных - сам тянул свою самодельную тачку судьбы. А когда они совсем износились, забрала их дочка к себе на городские булочки. Жаль только, что на городских харчах и удобствах деревенские жители, вырванные с корнями из земли, быстро вянут и засыхают в тоске по своему ненаглядному захолустью.
...На большой Кононыхинке из десяти дворов осталось жилых только четыре, на малой - ни одного. Я ухожу вверх полевой дорогой меж кладбищем и бывшей больницей и всё оглядываюсь на свою деревушку, где прошло моё солнечное, звонкое детство. Жена библейского Лота, уходя спешно из города, отдала всю жизнь за один только взгляд на родной Содом, превратившись в соляной столб. И я всё оглядываюсь и оглядываюсь назад, как в последний раз.
И когда-нибудь, оглянувшись в своё незабываемое прошлое, как жена праведника Лота, я останусь в нём навсегда, превратившись в белую ромашку, летний ветерок, песню жаворонка... И, может, кто-нибудь, увидев мою белоснежную ромашку, почувствовав прикосновение моего ласкового ветерка, услышав ангельское пение моего жаворонка, остановится и вспомнит обо мне. А что ещё нужно человеку? Чтобы... о нём... помнили!