Контакты Номера PDF Рекламодателям Подписка

Песни железных дорог

Геннадий ПУШЕЧНИКОВ, с. Казанка

Родился я в месяц январский,
Крещенский мороз за окном.
Казался мне теремом царским
Соломой покрытый наш дом.
Вот в этом «тереме» и прошло моё незабываемое детство. «Окончена школа, и надо дороги-пути выбирать». Выбор упал на рельсы в два ряда - беспокойную романтику дальних дорог: Курский техникум железнодорожного транспорта - вот куда меня занесло попутным ветром, точнее - маминым пожеланием.
С самого начала занятий я понял разницу между городской школой и деревенской. Черчение, к примеру, у меня «прихрамывало на одну ногу». В техникуме черчение началось со шрифта. Первый, второй… четвертый лист преподаватель разрывал, не глядя. Пятый лист - достал меня этот шрифт - я перерисовал тютелька в тютельку, как в учебнике. Преподаватель мельком взглянул на мои художества и… опять разорвал! Я стоял перед ним, как послушник перед настоятелем. «Ноги, что ли, ему помыть, чтоб подобрел? Или нет, он мне их должен мыть, как в Библии сказано… Вот и моет, даже шею намыливает!»
-Игорь Солдатенко, - позвал преподаватель городского. Игорь быстро и красиво написал текст чертежным шрифтом на доске под диктовку. Тут, как в песне Высоцкого: «Куда мне до нее - она была в Париже!». Вздохнув, иду опять карябать злополучный шрифт. Зато потом, когда пуд соли съели на этих чертежах, даже подрабатывали на них. Приезжали заочники, спотыкаясь, как и мы по первости, на чертёжных работах. За ночь я на большом ватманском листе (формат А-1) умудрялся делать чертёж для заочника. А если ещё с видом в аксонометрии (объёмный вид детали, художник отдыхает!), то цена работы подрастала вдвое.
Королём на именинах я выходил из дверей техникума. Против этих дверей, как часовой на посту, всегда стояла в белом халатике буфетчица с 40-литровой алюминиевой кастрюлей. А в ней пирожки! Горячие! С повидлом! Пять копеек стоит один, но не шуршало, не звенело по карманам, зато теперь: «Всем пирожки, угощаю!». Девчонки из параллельной группы ЭС - энергоснабженцы - довольны, со мной щебечут.
В чистом небе ясный месяц
Лёгкой лодочкой плывет.
Это что такое с сердцем:
То забьётся, то замрёт?
Это не я пою, это душа моя поет от радости и женского восхищения. Но вскоре я открыл закон обращения денежных знаков в обществе. Возможно, во мне погиб талант Карла Маркса, открывшего прибавочную стоимость при капитализме. Мой закон гласил: деньги имеют одно печальное свойство - быстро заканчиваться, а с ними заканчивается внимание и восхищение тобой. Но это не трагедия, молодость такие мелочи глотает, не пережёвывая, - впереди целая жизнь, ещё намилуемся!
Я обмолвился, что поступил в техникум по маминому пожеланию. Лишь через много лет я узнал эту тайну от родни - двоюродной тети Нади Картавцевой. Перед войной у мамы был жених, она привозила из Курска знакомить его с родственниками. Представительный, серьёзный, старше мамы лет на восемь, в белом кителе, фуражке с кокардой - начальник железнодорожной станции Орша - нашим всем понравился. Да и мама - улыбчивая, стройная, в беретике набочок, из-под которого шёлковым веером рассыпались по плечам волосы, по специальности уже зубной врач - железнодорожнику была под стать.
Но эту пару воркующих голубков вихрь начавшейся войны расшвырял по сторонам, таблицей умножения увеличивая многократно человеческое горе. Военное время шло в кровавых бинтах, стиснув зубы. Мама на войне с 41 по 44 годы. Помните фильм «Баллада о бомбере»? Там командир партизанского отряда (актриса Нина Усатова), выстроив отряд, объявляет двух своих подопечных мужем и женой. Что-то было похожее и у моей мамы. Ах, эта военная молодость…под снайперским прицелом врага! Но и тут не завязалось. Старшего лейтенанта медицинской службы Пушечникову Ольгу Васильевну списали на «берег» по беременности. Родился я, мой папка на фронте не терялся: нашёл себе другую завлекалочку; об этом маме написала её фронтовая подруга Маруся. Поплакав ночь в подушку, мама Оля утром плюнула и растерла ногой об пол весь этот военно-полевой роман.
Через 11 лет она выйдет замуж за шофёра Степаныча. Окончив 10 классов, я мог бы стать шофёром, как мой отчим Степаныч, или учителем истории, как мой биологический отец. Но мама предложила мне стать железнодорожником, вспомнив свою первую любовь, которая осталась в её памяти красивой довоенной сказкой. Только теперь, после войны, эта сказка, как белое облачко от растаявшей Снегурочки, проплыло по небу и скрылось за горизонтом. Пусть хоть сынок своей профессией напоминает ей о несбывшемся.
…Учёба в техникуме сильно отличалась от деревенской школьной программы: кроме того, что мы протирали до дыр штаны в аудиториях, приходилось ещё «набивать руки» и в мастерских. Знакомили нас с кузнечными, электромонтажными, токарными, сварочными, жестяными работами. А уж слесарей из нас готовили - хоть сразу устраивайся на работу. В обязательном порядке надо было изготовить вручную к концу семестра несколько молотков, пассатижей, ножовочных станков по металлу. И опять я удивлялся городским ребятам, у которых всё выходило ладно, складно и быстро. А тут постоянно щеголяешь со сбитыми пальцами и кровавыми мозолями на ладонях. Я в деревне держал в руках два основных инструмента: топор - дрова колоть, и кнут - коров гонять, а уж тут пришлось… Из керосиново-грунтовой деревенской жизни сразу, как на ковре-самолёте, перенёсся в электрическо-асфальтовую городскую жизнь. Моя деревушка Кононыхинка ещё с десяток лет потом шипела примусами, коптила керогазами, щурилась керосиновыми лампами. Такова судьба русской деревни - быть всегда в изнанке жизни.
В техникуме было много достойных преподавателей. Классным руководителем и классным преподавателем по основным предметам был Василий Прокопьевич Толкачёв. Выжимал он из нас все соки: как «Отче наш» должны знать автотормоза и схемы электровозов. Автотормоза спрашивал только по своим конспектам. Позже он напишет о них учебник, поедет с ним в Москву, но издать его сможет, только взяв в соавторы именитого учёного.
Понятие схемы помогло мне позже в работе. Это произошло в городе Лозовая Харьковской области, куда меня распределили (такое сладкое слово сейчас) после окончания техникума. Работу предложили помощником машиниста электрички.
Всё шло нормально в поездке, но «однажды в полёте мотор отказал». Электричка дёрнется и… не едет! Я убежал в задний головной вагон и оттуда по сигналу машиниста выключал и выключал контроллер на пульте управления. А машинист тормозил! Это была настоящая трагикомедия. Мы проскакивали или не доезжали до посадочных платформ. Пассажиры бежали следом и, как при взятии Зимнего дворца, вскарабкивались на крутые ступеньки. Мужчины склоняли нас по всем падежам имён существительных, вспоминая всех богов и матерей. Женщины тоже не оставались внакладе, им доставалось ещё больше: тесные юбки не давали возможность поднять ногу на высокие подножки. Кто с помощью соседей вставал на них на колени, а верхнестоящие за шиворот затаскивали их в вагон. А кто, не церемонясь, задирал юбку выше всех пределов дозволенности, сверкая своим исподним неглиже. Как страшные пророческие предсказания Нострадамуса, на нас сыпались обвалом проклятья и угрозы. Так мы «терроризировали» бедных пассажиров битый час, пока не заехали на запасной путь, где у нас по графику - профилактический осмотр. Я на работу носил с собой небольшой чемоданчик-балеточку с инструментом и схемами электрички.
-Давайте откроем панель управления?
Но машинист, из бывших паровозников, «встал на дыбы»:
-Нам категорически запретили прикасаться к электрическим схемам!
Вариантов было три: или кто-то из пассажиров шлёпнет нас булыжником, когда мы опять начнем эти «сурьёзные» манёвры; или мы собьём этого пассажира по недогляду; или о неисправности надо сообщать диспетчеру, а это тоже ЧП, срыв графика движения. Машинист с лицом идущего на казнь дал согласие. Я прозвонил схему контрольной лампочкой, нашёл поломанный контакт переключателя, но раз заменить его было нечем, - зашунтировал (перемкнул) его проводом. Лицо у машиниста… да какое может быть лицо идущего на казнь?
-Да ничего не произойдёт, просто электричка при наборе скорости в одном месте слегка дернется - и всё. Поехали!
В следующей поездке машинист с радостью рассказал, что инженер депо похвалил нас: было принято единственно верное решение - шунтирование переключателя.
То не я рассыпаюсь перед вами соловьём, то школа Василия Прокопьевича, «вбитая намертво» в голову, работает. Из «наших» такую неисправность любой бы устранил шутя.
А с машинистом мы потом подружились, хотя и был он вдвое старше меня.
В Лозовой я с радостью бежал на работу и с радостью возвращался в общежитие, потому что там меня ждала самая лучшая в мире подружка Лида. Позже я понял, что это и есть счастье, которое люди ищут веками, да никак не найдут. А его формула до наивного простая: с радостью - на работу, где всё у тебя ладится, с радостью - домой, где тебя всегда ждут. Такое состояние было для меня желанным, ласковым, нежным, как только что сошедший с небес Благодатный Огонь. Счастье тоже сходит с небес, только в отличие от Благодатного Огня, оно редко повторяется многократно.
В армии я заболел, возвратился на исходный рубеж - назад, домой в деревню; самая лучшая девушка в мире а, может, и во Вселенной? - вышла замуж; песни железных дорог, «где рельсы, как и водится, у горизонта сходятся», допели за меня мои дружки-товарищи. А я, поддержанный своей роднёй, начал жить, как мои деревенские предки всех семи колен, а потом
Женился, и выросли дети,
Цветами цветут среди дня.
Поют соловьи на рассвете -
Души моей курской родня.
…Раз в году, в первое воскресение августа, когда страна отмечает День железнодорожника, я подхожу к общей фотографии нашего выпуска группы ЭПС-51 1964 года, что висит в рамочке у меня на стене. Мрякин, Артемюк, Трусов, Стогин, Свеженцев, Трушкин, Шалев, Проскурин, Солдатенко, Клещев, Провоторов… Я, как наяву, вижу вас, друзья моей далекой юности, наших преподавателей, которых, к сожалению, уже нет на этом белом свете. Для каждого из вас я нахожу доброе слово воспоминания, спасибо вам всем, что вы были в моей жизни.