Контакты Номера PDF Рекламодателям Подписка

Поэзия и проза ржаного поля

Геннадий ПУШЕЧНИКОВ. с. Казанка

«Просёлочная дорога, не особо избитая крестьянскими повозками, исчезает в созревшей ржи. По омежью поля зеленеет изумрудом трава, брызгами упавшего неба голубеют васильки, оттеняя главное богатство России - золотую парчу созревшей ржи. Крайние над дорогой колосья, которым не на что опереться, никнут долу. Некоторые стебли, не выдержав тяжести зерна, сломались. Трудно выстоять в одиночку без поддержки. Такое случается и у людей. Припаривает. Быть дождю. Созревшее жито мироточит хлебным духом».

Выпавший из печки уголек, привлёк внимание Ванюшки. Он нарисовал им на полу домик, кошку в окне, собачку в будке под углом. Только эти художества не привели в восторг маму Ванюшки, Дарью Романовну. Быть ему драным, как сидоровой козе, но заступился отец, Иван Васильевич, купец-хлеботорговец, известная личность в их небольшом городке Елабуге.
- Пусть побалуется, подрастёт - поумнеет!
Умнеть Ванюшку отдали в лучшую по тем временам гимназию - Первую Казанскую, которую отпрыск через четыре года успешно… бросил. Пробовали его приучать к купеческим делам, но и здесь он не постиг премудрости. Зато часто его видели на берегу Камы, в лесу, в поле рисующим что-то на бумаге. Иван возвращался вечером домой и слышал вслед: «Семья как семья у Ивана Васильевича, все в работе, а этот то ли лодырь, то ли…» и крутили пальцем у виска. Наскоро перекусив, он взбирался по ступенькам в свою комнатку на втором этаже, запирался и под светом сальной свечи рисовал, рисовал, рисовал…
В 1851 году в Елабугу из Москвы были заказаны живописцы для росписи церкви. Иван показал им свои «художества». «Учиться тебе надо, парень, есть в Москве училище живописи и ваяния».
Семейный совет разделился. Дарья Романовна горячилась, руки вздымала к образам, ногой топала: «Никогда ещё в роду Шишкиных не было художников!». Решающее слово было за главой семьи, Иваном Васильевичем: «Может из него вырастет второй Карл Брюллов, напишет картину не хуже «Последнего дня Помпеи»?». Осенью 1852 года двадцатилетний Иван Шишкин уезжает в Москву - учиться «на Брюллова».
«Эта картина называется «Рожь». Очень уж необычно само поле, которое, как гвардейцы Преображенского полка, охраняют столетние сосны, продуваемые всеми ветрами. За соснами и выше - голубое небо. На горизонте клубятся и надвигаются белёсые кучевые облака. Ласточки скользят по-над самой дорогой - примета приближающего дождя. Грачи, оторвавшись от дармового хлебного пиршества, заколготились в небе, предчувствуя непогоду, - пора улетать восвояси на гнездовья. Лишь один ястреб застыл в поднебесье, зорко наблюдая, как движется время. А время грохотало войнами, тасовало карты правителей, меняла один государственный строй на другой. Только поле, русское поле, оставалось неизменным при любой власти, выполняя основное предназначение - спасать людей от голода.
До самого горизонта в золотом праздничном сарафане красуется рожь-крестьянка. Смотришь на неё, как на невесту ненаглядную, смотришь и не нарадуешься её простому величию».
Четыре года Иван в Москве рисовал гипсовых «болванчиков», но прославился пейзажными рисунками окрестностей Москвы. Талант! Поэтому он ещё четыре года, подтянув ремень на брюках, продолжал учёбу уже в Императорской Академии художеств в Петербурге. Все эти годы он жил просто нищенски: небогатая купеческая семья не могла обеспечить его хорошим содержанием. В Питере, зачерпывая кружкой в бочке квас, вытащил скелет дохлой крысы. В Елабуге родные уже давно перестали от него ждать новоявленный «Последний день Помпеи», понимая, что «последний день» приходит самому горе-художнику. «Приезжай, сынок, домой, брось ты эту никчемную малярную работу!».
Только сынок у них попался упёртый, мотал головой в отрицании. Он работал теперь за двоих, троих, накапливая мастерство, как весеннюю полую воду в бочажках под снегом. И однажды накопленное прорвалось звонкими ручьями: теперь рисунки Шишкина стали покупать на выставках в Москве. Появилась денежка - прощай «крысиные» обеды! Иван Шишкин оканчивает Академию с большой золотой медалью за виды на острове Валаам в Ладожском озере. Такая награда давала право художнику на стажировку за границей на полном пансионе.
Из-за границы художник привозит картину, написанную по заказу, - «Вид в окрестностях Дюссельдорфа». Она освещена светом, дышит просто незримым воздухом, вьётся дымок над домиком, как в его деревянной Елабуге. Немецкое, чужое, но с ностальгией по русскому - такая получилась у него картина.
«Полотно «Рожь» сверкает изумрудом зелени на переднем плане, золотом созревшего жита - в середине, лазурью неба - вверху. А ведь такие краски используют при написании икон!
Багрянец, сияющая лазурь, золото, нежная зелень. Три ангела, сидящие вокруг трапезной чаши с «закланным агнецом», только что пришли к неизмерно трудному согласию. Ещё звучит у них в ушах набатом отчаянная мольба: «Отче наш! Если возможно, да минует меня чаша сия…». Какой ужас - поздно! Всё решено бесповоротно: Он и жертва, и Спаситель одновременно. Это «Троица» Андрея Рублёва. Краски Рублёва и Шишкина похожи, но самой вселенской трагедии, как в «Троице», в картине «Рожь» не заметно. Хотя не всё так просто на первый взгляд, есть недосказанная печаль, о которой можно догадаться, лишь узнав дальнейшую судьбу художника».
Шишкин вернулся из-за границы уже художником, подающим большие надежды, особенно в пейзаже. В Питере за картину «Вид в окрестностях Дюссельдорфа» ему присваивает звание академика. Он сходится с группой Передвижников из знакомых ему художников.
Густой бас Ивана Ивановича, бородатого высокого человека с руками ломового извозчика глушит всю компанию Передвижников на гулянке. Господь и силой его не обидел: в годы казанской бурсы он выходил на кулачные бои - стенка на стенку. Вот такой он, русский медведь - художник Шишкин!
В среде Передвижников Шишкин знакомится с одарённым молодым художником Федором Васильевым. А когда он увидел его сестру, Евгению Александровну, то обмер - будто ангел опустился с небес перед ним в белоснежном сиянии. В 1868 году он везёт своего ангела в Елабугу на благословление родителей. В этом же году Академия присваивает Шишкину звание профессора за две написанные картины. Это действительно свадебный подарок - профессор имеет стабильную зарплату! Но президент Академии, великая княжна Мария Николаевна, своим капризом отменяет «профессорство», заменив его орденом. Что ж, конный пешему не товарищ, надо работать дальше в поте лица, чтобы содержать семью.
Как он был рад уютному гнёздышку, что свил вместе со своим ангелочком Женечкой. Пьянки-гулянки со товарищи его больше не интересовали. Дочка и два мальчика увидели здесь свет Божий, но неожиданно подкатили годы один за другим… в траурной рамке. Вначале отец, потом сынишка, следом свояк, художник Васильев, покинули этот бренный мир. Не прошло и года, как его жена, ангел белоснежный, кругами вознеслась на небеса, прихватив с собой и второго мальчика. Крепкую, мачтовую сосну - любимое дерево Шишкина - да таким он был и сам! - будто кто подрубил топором под самый корень: художник запил по-чёрному, беспробудно.
Но у Шишкина хватило сил переломить свою слабость, забрать дочку от чужих людей и вновь с кистями стоять у мольберта. Он напишет ещё такую картину, где любовь, печаль и надежда соединятся в одно целое. В 1878 году такой картиной, выставленной у Передвижников, станет «Рожь».
«Благодать, радостное предчувствие крестьянского счастья: надежда на хороший урожай, и вдруг среди этой нежной поэзии ржаного поля, как удар грома среди ясного дня, - жёсткая проза засохшей сосны. Что это - личная трагедия самого Шишкина или напоминание о том, что жизнь конечна, и надо успеть оставить свой добрый след на земле? И дорога на картине, как символ самой жизни - сильный по ней пройдёт, слабый - заплутается. Еле заметные две фигурки, идущие по дороге к выходу, вселяют надежду. Не сам ли это Иван Иванович с дочкой? На плече у него грабли, ему надо собрать разбросанные клочки «сена», чтобы сметать из них «стога». И он «сметает» их: в 1883-м - «Среди долины ровныя», 1889-м - «Утро в сосновом лесу», 1991-м - «На севере диком…», 1898-м - «Корабельная роща».
…Мы жили втроём: бабушка, мама и я, недозрелый фрукт, поэтому к нам часто приезжал из Воронежа на подмогу дядя Петя. Этим летом он в горнице настлал деревянный пол, а мама, чтобы украсить комнату, повесила над окном картинку в рамочке. А так как украшений в доме больше не было, я частенько садился напротив картинки и подолгу рассматривал её. На ней была изображена лесная речка, чистая-пречистая, каждый камушек виден. Над речкой стеной высились деревья, сосны, над одной из них подвешена пчелиная дуплянка. Внизу шастали два медведя, почувствовав медовый соблазн. Картинка какого-то Шишкина называлась «Сосновый бор. Мачтовый лес в Вятской губернии». Когда я пойду в школу, то там опять встречусь с этим Шишкиным - на обложке «Родной речи». Это будет махонькая, но уже знаменитая его «Рожь». Через много лет я увижу её в Третьяковке, поразившись её фотографической достоверностью, размерами, содержанием.
Перехватывает дыхание от высокого неба, от бескрайности ржаного поля. На моей малой родине, под сердцем у таких вот бьющих хлебным фонтаном полей, прозвенело моё деревенское детство. Что может быть роднее этого! Может, только близкие люди! Но, к моему несчастию, они тоже отмечены «засохшей сосной»: кто - преждевременно, кто - по старости. Стоит эта сосна, как поминальная свеча для незабвенных моих печалей. (И для твоих - тоже?)
А эта дорога, по которой в детстве-юности верилось, что пройдёшь по ней вприпрыжку через ножку, ан нет! Я шёл по первому снегу, возвращаясь домой с армейской службы, через такое же поле, только сжатое; ноги отяжелели, будто кандалы на них нацепили, шаг вперёд, два - назад. Но я ж хотел выйти из этого мрачного лабиринта жизни, не всё до конца получилось, но я ж старался! ( А тебе легко ли было на этой дороге?)
Я стою перед полотном И.И. Шишкина «Рожь», как перед намоленной иконой в храме, рука тянется наложить крестное знамение. Эта картина, как взгляд художника оттуда, врачует, наполняет влагой глаза, берёт за душу мелодией полюбившейся песни:

Не сравнятся с тобой ни леса, ни моря.
Ты со мной, моё поле, студит ветер висок.
Здесь Отчизна моя, и скажу не тая:
«Здравствуй, русское поле,
Я твой тонкий колосок!».